No Image

Экономика россии до революции 1917

СОДЕРЖАНИЕ
0 просмотров
11 марта 2020

Во второй части книги мы будем анализировать события, связанные с Февральской революцией, проверяя существующие объяснительные модели случившегося.

Революция произошла в разгар Первой мировой, и, как уже говорилось, многие исследователи усматривают тесную причинно‑следственную связь между войной и свержением монархии. Ранее мы обсуждали ситуацию на фронте, но не касались общеэкономического положения России. Вместе с тем хозяйственную «разруху, вызванную войной», часто отмечают в качестве важной предпосылки Февраля. Ну что ж, давайте разберемся с этим тезисом.

Состояние экономики Российской Империи

Надо сказать, что крупная война, и тем более многолетняя военная борьба сверхдержав – это катастрофа для всех ее участников. В Германии и Австро‑Венгрии свирепствовал голод, победители – Британия и Франция вышли из войны с огромными долгами и тяжелыми экономическими проблемами. Лишь к 1924 году экономика Франции вернулась на довоенный уровень, а в Англии промышленное производство восстановилось в 1929 году.[1]

Экономика мирного времени строится совсем не по тем законам, по которым идут войны. Именно поэтому военное напряжение всегда приводит к перекосам во многих отраслях хозяйства. Необходимость быстрого перемещения миллионных масс вызывает транспортные сбои, акцент на военных заказах способствует появлению перекосов в развитии промышленности и соответственно неравномерности в оплате труда. Но война сама по себе – это один сплошной перекос, так что здесь экономические неурядицы – это норма, а не исключение. Да и вообще понятие «разруха» относительно, и под этот термин можно подогнать практически все, что угодно. Так что, говоря о разрухе, надо оперировать конкретными цифрами, чтобы иметь возможность оценить реальный масштаб экономических тягот.

Экономическое положение России тщательно исследовано крупным экономистом Львом Кафенгаузом. Его работа «Эволюция промышленного производства России» особенно ценна тем, что Кафенгауз был заместителем министра промышленности и торговли во Временном правительстве. То есть Кафенгауз – февралист, противник царизма, и вряд ли он будет приукрашивать дореволюционную действительность. Кроме того, книгу он писал в сталинские годы, что тоже никак не способствует восторженным отзывам о царской России, скорее наоборот.

Кафенгауз приводит значительный массив статистических данных, на основе которых можно составить довольно точное представление об экономике России накануне Февральской революции. Отметим, что цифры Кафенгауза в основном относятся к регионам империи в границах СССР, однако если учесть, что Россия в 1915 году потеряла Польшу и часть других западных губерний, то получится, что имперская Россия в то время находилась примерно в границах будущего СССР. Мирный 1913 год часто называют периодом максимального подъема нашей страны, так что сравнения будем производить с 1913 годом. Сравним и посмотрим, какая «разруха» наступила в стране во время войны.

Итак, начнем с энергетики.

Валовая добыча каменного угля и антрацита в тысячах тонн.

Донецкий район: 1916 год – 28 682,2 против 25 288,1 в 1913 году.

Подмосковный район: 1916 год – 694,5 против 300,4 в 1913 году.

Урал: 1916 год – 1509,3 против 1203,3 в 1913 году.

Западная Сибирь: 1916 год – 1325,7 против 878,0 в 1913 году.

Восточная Сибирь: 1916 год – 1969,6 против 1175,6 в 1914 году.

Прочие районы: 1916 год – 265,1 против 207,7 в 1913 году.

Всего: 1916 год – 34 446,4 против 29 053,1 в 1913 году.

Валовая добыча нефти в тысячах тонн.

Баку: 1916 год – 7828,2 против 7672,6 в 1913 году.

Грозный: 1916 год – 1682,9 против 1206,6 в 1913 году.

Эмба: 1916 год – 253,9 против 117,6 в 1913 году.

Прочие районы: 1916 год – 114,7 против 238,1 в 1913 году.

Всего: 1916 год – 9879,7 против 9234,9 в 1913 году.

Как видим, в трех основных нефтеносных регионах (Баку, Грозный, Эмба) имеет место повышение, во второстепенных районах – снижение, а в целом по стране фиксируется рост добычи нефти.

Из других источников энергии небольшой рост фиксируется по торфу, а кроме того, Кафенгауз пишет, что по косвенным данным можно судить об увеличении заготовок дров. Можно ли сказать, что в сфере производства «энергетического» сырья в стране имела место разруха? Категорически нет, напротив, ситуация была лучше, чем в очень успешном 1913 году.

Идем дальше. Выплавка чугуна понизилась с 9 214 637 т в 1913 году до 6 635 183 т в 1916 году, однако по стали динамика положительная: 4 246 939 т в 1913 году против 4 273 460 т в 1916 году. Примерно на довоенном уровне осталось производство «сортового» металла, увеличилось производство проволоки, развилось производство высоких сортов снарядной и броневой стали. Справедливости ради надо признать, что достигалось это в значительной степени за счет сокращения выработки железа, которое шло на производство «мирных» товаров. Но это совершенно нормальная мера, типичная для любой войны, когда приоритет имеют отрасли военной промышленности. Серьезной проблемой стала ситуация в медеплавильной отрасли, здесь падение выплавки было значительным, однако путем импорта удалось полностью компенсировать потери, и потребление меди в 1916 году оказалось даже выше, чем в 1913 году: 82 378 т против 39 898 т.

В текстильной сфере ситуация была достаточно стабильной. Несколько сократилось производство в хлопчатобумажной отрасли, немного в шерстяной, однако некоторый рост был достигнут в льняной и пеньково‑джутной отрасли, а также в производстве смешанных волокон, готового белья, вязаных и галантерейных изделий. В целом, если взять показатели 1913 года за 100 %, то в 1916 году текстильное производство составит 89,4 %. Да, есть спад, но насколько это можно назвать разрухой? В кожевенной промышленности во время войны наблюдался подъем, появлялись новые заводы, увеличилась и выработка резиновых изделий. Возрос выпуск фармацевтических товаров, хирургических инструментов и других товаров медицинского назначения. Причем успех достигнут и в производстве предметов, ранее ввозившихся из‑за рубежа.

В металлообрабатывающей и машиностроительной отраслях наблюдался самый настоящий экономический бум. Цифры свидетельствуют о подлинном рывке в индустриализации страны. Во время войны заводы были переоснащены новыми станками, были достигнуты крупные технические успехи, возникли новые производства. Размеры валовой продукции металлообрабатывающих заводов выражены Кафенгаузом в тысячах довоенных рублей, и вот что получается: 1916 год – 1 424 892 против 646 064, с 1913 года по 1916 год валовая продукция возросла на 220,1 %. Что касается меднопрокатного и меднолитейного производства, то и тут достигнут потрясающий результат: рост почти в два раза. Характерно, что наибольших успехов царская экономика добилась в самых современных на тот момент сферах. Повысился выпуск электромоторов, трансформаторов и других электромашин. То же самое относится к телефонным, телеграфным аппаратам и радиоаппаратуре.

Удалось развернуть массовое производство металлообрабатывающих станков, быстро поднималась химическая промышленность, построено несколько заводов, выпускавших газообразный и жидкий фтор, увеличилось производство серной и азотной кислот, фенолов, развилась переработка нафталина в нафтол и нафтиламин, причем не только за счет повышения мощностей старых заводов, но и благодаря появлению целого ряда новых предприятий.

В целом в тяжелой промышленности наблюдался рост. Вот данные, которые это неопровержимо доказывают. Стоимость продукции в тысячах довоенных рублей: 1913 год – 2 237 095 против 2 887 043 в 1916‑м.

«В значительной степени эти успехи обеспечены военными заказами, а пушками и снарядами сыт не будешь», – возразит скептик и будет по‑своему прав. Поэтому посмотрим, как обстояли дела в пищевой промышленности.

Продукция в тысячах довоенных рублей:

Сахарная и рафинадная отрасль: 1913 год – 297 584 против 377 731 в 1916 году; маслобойная: 1913 год – 95 187 против 83 551 в 1916 году; крахмало‑паточная: 1913 год – 19 115 против 13 823; прочие пищевые производства: 156 715 против 130 566.

Эти цифры нуждаются в пояснениях. Во время войны в России действовал сухой закон, поэтому произошло резкое сокращение производства алкогольной продукции, а ведь это пищевая сфера. Так вот пиво, вино и водка – все это сверхприбыльные отрасли, поэтому сворачивание производств данных напитков сразу отразилось на общих денежных показателях пищевой промышленности. Но если сделать поправку на сухой закон, то в отраслях, выпускающих продукты питания, спада либо вообще не произошло, либо он был минимален. Как отмечает Кафенгауз, производство основных растительных масел во время войны оставалось на высоком уровне. Кстати, в 1913 году некоторые товары пищевой промышленности экспортировались в очень больших масштабах. Например, это относится к маслу. Во время войны экспорт резко сократился, а с учетом этого факта для внутреннего потребления в России оставалось никак не меньше продовольственных продуктов, чем в 1913 году. Повысилась добыча соли: 2 601 862 т в 1916 году против 1 977 765 т в 1913‑м.

Читайте также:  Icloud com почта войти на компе

Но самое поразительное – это состояние кондитерской промышленности. Конфетное производство в 1916 году практически не уменьшилось по сравнению с 1913 годом и в тысячах довоенных рублей выражалось следующим образом: 6225,2 против 6474,9. Производство какао и шоколада в 1916 году оказалось даже выше, чем в 1913 году: 18 006,0 против 17 950,9. Кондитерских изделий выработано в 1916 году на сумму 2765,4 тысячи довоенных рублей, и это значительно больше, чем в 1913 году (1189,5 тысячи рублей).

Вот вам и «разруха», вот вам и «голодающая» Россия, впрочем, о голоде мы подробно поговорим в следующем разделе.


Продолжая тему экономического могущества Российской Империи – которую, по господствующему мнению, "подбили" на взлёте – рассмотрим финансово-экономический потенциал и государственный долг России в начале ХХ века.
Начнём с долга.
"Государственный долг Российской Империи к началу 1917 г. составлял 33 млрд. руб., к концу — 60 млрд. Каждый год требовалось платить более 3 млрд. руб. по процентам.
Эти цифры взяты из доклада В. П. Милютина. Они присутствуют и в докладе директора департамента Государственного казначейства Дементьева, опубликованном 10 лет спустя. В нем приведена динамика русского государственного долга “с причислением к государственным долгам также и краткосрочных обязательств, замена которых долгосрочными займами — лишь вопрос времени”.
Долг составил (на 1 января):
– 1914 г.—8,8 млрд. руб.,
– 1915 г.—10,5 млрд.,
– 1916 г.—18,9.
– 1917 г.—33,6,
– а к 1 июля 1917 г. достиг уже 43,9 млрд. руб.
Ожидалось, что к началу 1918 г. он поднимется до 60 млрд. руб.

Фактически до 60-миллиардного долга не дотянули, поскольку кредиторы не проявили активного желания девать взаймы.
“Надо изыскивать для полного покрытия всех расходов до конца 1917 г. около 15 млрд. руб.”[15],—писал Дементьев. Столько же удалось изыскать за три года войны. Об этом же — нервные телеграммы министра торговли и промышленности Временного правительства Терещенко от 18 августа 1917 г. русским послам по Франции, Англии и США.

Структура государственного долга России в конце 1917 г.

В % к общей сумме

Это, понятно, верхушка айсберга. Заглянем ниже, посмотрим на "подводную часть".
Про финансово-экономический потенциал пишет журнал «Вопросы Истории» №2 1993 год.

Обладая большим национальным богатством — 160 млрд. руб. (или 8,6% мирового богатства), значительную часть которого (90 млрд. руб.) составляли различного рода природные ресурсы, Российская империя, тем не менее, находилась на третьем, после США (400 млрд. руб., 21,6%) и Британской империи (230 млрд. руб., 12,4%) месте, разделяя его с Германской империей и ненамного превосходя владения Франции (140 млрд. руб., 7,5%). Качественный же показатель — среднедушевое распределение национального богатства в России (900 руб.) едва приближался к средне мировому (1 тыс. руб.), превосходя в 1,5—1,8 раза лишь японский, но в 3—5 раз уступая американскому, британскому, французскому и германскому, и в 1,5—2 раза австрийскому и итальянскому.

То же вытекает из данных, характеризующих роль финансового капитала и его место в формировании национального богатства. Обладая финансовым капиталом в 11,5 млрд. руб. (4,6% мирового финансового капитала), из которых 7,5 млрд. руб., или 2/3 составляли иностранные капиталовложения, Россия по абсолютным показателям превосходила только державы второй величины: Австро-Венгрию (8,9 млрд. руб., 3,5%), Италию (5,1 млрд. руб., 2%) и Японию (4,5 млрд. руб., 1,8%), но в несколько раз уступала ведущим мировым державам: в 4,5 раза США и Британской империи (по 52,5 млрд. руб., 21%), в 4 раза Франции (47 млрд. руб., 18,8%) и в 3 раза Германии (35,1 млрд. руб., 14%). Если же взять только собственно российский национальный финансовый капитал, без учета иностранных инвестиций, то абсолютные и относительные показатели уменьшатся еще как минимум в 3 раза.

Доля финансового капитала в национальном богатстве России, которая соразмерно отражает процесс капитализации народного хозяйства, по всем ее структурам от имперских до центрально-метропольных колебалась, составляя 7,1%—11,6%, то есть была, по крайней мере, вдвое меньше всех средних показателей: среднемирового — 13,5%, среднеимперского — 17%, среднеметропольного — 19% и средне-центрально-метропольного — 23,4%. По всем этим важнейшим качественным показателям Россия в 2,5—4,5 раза уступала не только ведущим, наиболее развитым французским (33,5—43,7%), британским (22,8—36,2%), германским (23— 24,5%) параметрам, но и в 1,5—2,5 раза австрийским (15,3—37,8%), американским (13,1— 14,8%), итальянским (12,1—17,9%) и даже наименьшим — японским (12,5—15,5%).

В конечном счете из всех ведущих мировых держав, вставших на путь капитализации народного хозяйства, по всем имперским структурам Россия занимала последнее место, и только Великороссия едва дотягивала до среднемирового уровня. Хотя по размеру национального дохода (16,4 млрд. руб., 7,4% общемирового) Российская империя занимала четвертое место после США, Германской и Британской империй, среднедушевые ее показатели находились на предпоследнем месте, опережая только Японию, но не достигая среднемирового значения.

По валовому промышленному производству (5,7 млрд. руб., 3,8% общемирового) Российская империя уступала даже Франции, находясь на пятом месте в мире. Все российские качественные показатели (объем промышленного производства на человека и годовая выработка одного рабочего) составляли только половину среднемировых значений , превосходя лишь японские и итальянские имперские данные, но значительно, в 5—10 раз, уступая США, Германии и Великобритании.

По объему внешнеторгового оборота (2,9 млрд. руб., 3,4% мирового) Российская империя превосходила Австро-Венгерскую империю, Италию и Японию, но значительно, в 7 раз, отставала от Великобритании, в 4 раза — от Германии, в 3 раза — от США и Франции. По среднедушевым параметрам контраст был еще более разительным. Все российские показатели. в 2—12 раз были меньше, чем у других ведущих держав.

По длине железных дорог (79 тыс. км в однопутном исчислении) Российская империя занимала второе место в мире, уступая, правда в 5 раз, только США. По таким качественным показателям, как длина железных дорог на 100 кв. км., российские имперские показатели (0,3) приближались только к данным Франции (0,4) и Британской империи (0,1), но в 6 раз были меньше, чем у США, в 20—50 раз меньше метропольных структур европейских государств. По длине железных дорог на 10 тыс. жителей (4,2 —5,2) Российская империя опережала только традиционные морские державы — Японскую и Британскую империи, но по сравнению с США этот показатель был в 8 раз меньше. Только у Великороссии этот показатель (5,2) приближался к среднемировому (5,9).

Хотя формально под российским флагом находилось 2,5 млн. регистровых тонн грузе пассажирского флота, фактически ей принадлежала только пятая его часть , остальные были собственностью французских судовладельцев. Поэтому по тоннажу ее торговый флот находился на уровне Австро-Венгрии — традиционно сухопутной державы — и значительно (в 60 раз) уступал британскому торговому флоту. Этот разрыв объясняется преимущественно cyxoпутным характером Российской империи, а также относительно слабым развитием ее морского флота в целом. По количеству регистровых тонн на 1 тыс. жителей (2,7—4,1) российские показатели были наименьшими и составляли лишь 10—20% среднемировых (24,3), в 5—100 раз меньше, чем у других ведущих держав.

Хотя по объемным показателям Россия занимала промежуточное положение между ведущими индустриальными державами (США, Германская и Британская империи), с одной стороны, и индустриально развитыми (Австро-Венгрия, Италия и Япония) — с другой, и имела в целом потенциал, близкий к французскому, по качественным показателям она делила последнее и предпоследнее места с Японией. В этом отношении Россия отставала от ведущих индустриально-развитых стран в 3—8 раз, от Италии и Австро-Венгрии — в 1,5—3 раза.

Этот разрыв можно объяснить только тем, что если Англия встала на путь индустрииализации с середины XVII в., США и Франция — с конца XVIII в., Германия, Италия и Австро-Венгрия — с 1805—1815 гг., то Россия и Япония — только с 1860-х годов. Поэтому положение догоняющей державы стало характерным для России во второй половине XIX и в XX в. когда стали очевидны преимущества нового индустриального общества, особенно в экономический сфере. Разрыв между традиционным (феодальным) и индустриальным обществом приобрел качественный характер, что особенно заметно при сопоставлении среднедушевых показателей, которые стали отличаться на порядок и более.

Читайте также:  Маршрутизатор ubiquiti unifi security gateway usg

В разговоре о причинах Русской революции 1917 года можно выделить две полярные точки зрения. Сторонники одной из них говорят о том, что вплоть до самой революции Российская империя была, хоть и не без трудностей, прекрасно и быстро развивающейся страной. Первая мировая война внесла в это развитие свои коррективы, промышленность была вынуждены перестроиться под военные цели, но в целом февральские события стали абсолютной неожиданностью для всех – даже для оппозиции.

Сторонники другой точки зрения уверяют, что на момент февраля 1917 года в Российской империи накопилась масса проблем. Крестьяне недовольны нехваткой земли, рабочие недовольны условиями работы на фабриках, солдаты недовольны затянувшейся войной, продолжать которую они не чувствовали достаточной мотивации, не говоря уже о падении авторитета Николая II и царской семьи. В этом смысле февральские события стало логичным результатом нарастающего напряжения по всем фронтам.

Специально к 100-летию Октябрьского переворота Фонд Егора Гайдара попробовал разобраться в экономических причинах Русской революции 1917 года – насколько Российская империя была успешно развивающейся страной накануне февраля, почему к октябрю 1917 года настолько обострились аграрные и продовольственные проблемы и как это все повлияло на поддержку населением большевиков в их борьбе за власть. Своим мнением по теме делятся историк Михаил Давыдов, демограф Анатолий Вишневский и экономический историк Андрей Маркевич.

«Россия вступила в Первую мировую войну на пике экономического подъема»

Михаил Давыдов
Доктор исторических наук, профессор Школы исторических наук НИУ Высшая школа экономики

Сейчас наука в основном отказалась от деления на Февральскую и Октябрьскую революции – есть Русская революция 1917 года, которую иногда называют «великой». С точки зрения экономической, Россия, как и все воюющие страны, переживала определенные военные трудности, но значительного, заметного следа их в февральских событиях я не вижу. Ведь еще в советское время было известно, что хлеб в Питере в феврале 1917 года на самом деле был, хотя город, понятно, снабжался не так роскошно, как раньше. Лозунг «Хлеба!» 23-26 февраля имел политический, точнее, демагогический характер. Не зря Шляпников, лидер большевиков в Петрограде, вспоминал, что продовольственные лозунги отнюдь не были главными и что для многих заводов продовольственного кризиса не было вовсе, поскольку их администрация делала для рабочих специальные заготовки.

Если же брать эту проблематику в комплексе, то мы знаем, что Россия вступила в Первую мировую войну, находясь на пике экономического, в том числе и промышленного, подъема. Понятно, что любая война понижает уровень жизни. При этом новейшие исследования доказывают, что трудности Первой мировой войны Российская империя – даже с учетом острой проблемы беженцев – переживала легче, чем ее противники, в первую очередь Германия. Только Россия не испытывала серьезных проблем с продовольствием. Во всех воюющих странах ситуация с питанием была куда хуже, чем в России, в том числе во Франции и Англии, не говоря уже о Германии и Австро-Венгрии.

С промышленностью поначалу были трудности, но в 1916 году она окончательно перестроилась на военные рельсы, и был такой рывок, что большевики потом провоевали тем, что произвели в 1916 году, всю Гражданскую войну. Можно уверенно говорить о том, что реальная заработная плата рабочих росла вплоть до 1917 года.

Что касается сельского хозяйства, то война опровергла все пессимистические прогнозы относительно ее влияния на аграрный сектор и жизнь деревни. Сразу после объявления войны семьи призванных начали получать от государства денежные пособия, согласно закону 25 июня 1912 года. Это был один канал получения деревней денег, причем быстро возраставший. За первые пять месяцев войны было выдано пособий почти на 270 млн руб. В 1915 году – 624 млн руб., в 1916 году — 1107 млн руб., в 1917 году — около 3 млрд руб. Эти громадные деньги преимущественно шли в деревню.

Кроме того, война сэкономила крестьянам ту сумму, которая тратилась раньше на покупку водки и другого спиртного. Для всей России эта сумма составляла около 1,25 млрд руб. в год. Вместе с доходом от казенных пособий получалась внушительная цифра (для 1916 года, например, 2,5 млрд руб.), которая с избытком перевешивала неизбежные потери других доходов.

Понятно, что развитие аграрного сектора в годы Первой мировой войны, как и всей экономики, шло сложно и неоднозначно. Однако военное хозяйство принесло крестьянину скорее пользу, а не вред, что лучше всего доказывают вполне приличные показатели всероссийских сельскохозяйственных переписей 1916 и 1917 годов, а также статистика посевных площадей и численности скота за 1914-1917 годы.

Это, разумеется, не означает, что в стране не было нуждающихся людей. Конечно, были. Однако война продолжила и укрепила тенденции, наметившиеся в годы аграрной реформы Столыпина. Если бы мировая война не окончилась для России революцией, то, по мнению экспертов, русское сельское хозяйство начало бы послевоенное развитие с более высокой точки, чем та, на которой его застала война.

Есть и другие свидетельства того, что отнюдь не бытовыми проблемами, в том числе и проблемой питания, исчерпывалась жизнь большинства людей в 1914-1916 годах.

Так, за 1914-1915 годы число только кредитных кооперативов и их членов выросло на 19-22%. Крайне интересна динамика роста числа государственных сберегательных касс и сберкнижек в 1913-1916 годах. Если в 1913 году было открыто 548 новых государственных сберкасс, в 1914-м – 500, а в 1915-м – 802, то с января по сентябрь 1916 года – 2730 (!). Иными словами, за 2,75 года число сберкасс в Империи выросло почти в полтора раза. В 1913 году число сберкнижек выросло на 516 тыс., за 1914 год – на 249 тыс., за 1915-й – на 715 тыс., а за первые полгода 1916-го – на 1028 тыс., т.е. больше, чем за 1914 и 1915 годы вместе взятые. За 2,5 года число вкладчиков выросло на 28%.

Полагаю, это совсем неплохие, а главное – весьма неожиданные показатели для страны-участницы тотальной войны, мобилизовавшей самую большую в мировой историю армию – порядка 14 млн мужчин. Эти цифры как-то плохо сочетаются с образом доведенного до отчаяния и безысходности народа. Порог сжимаемости потребностей населения России, о степени эластичности которого дает представление советская история, к началу 1917 года далеко не был достигнут.

Напомню, что в январе 1917 года Ленин говорил, что нам, старикам, революции уже не увидеть.

Все изменилось с момента отречения Николая II. Оно как бы вытащило позвоночник из страны. Здесь надо понимать: при правильном обращении порох может храниться веками, но если в пороховом погребе устроить кухню, то результат этой процедуры вполне предсказуем. И взрывателем стало отречение 2 марта, которое материализовало провидение Достоевского – если Бога нет, значит, все дозволено. А дальше пошло постепенное разнуздание населения. Уже в марте-апреле начались аграрные беспорядки.

Обычно события революции делили на дооктябрьский и послеоктябрьский периоды, однако деление должно быть другим – на дофевральский и постфевральский периоды. Потому что пока царь не отрекся, все работало. Тем, кто добивался его отречения, казалось, что достаточно, условно говоря, заменить машиниста и поезд поедет в правильном направлении. А выяснилось, продолжая аналогию, что перед тем машинистом кто-то укладывал рельсы, а перед ними – нет.

Политика Временного правительства в считанные месяцы весьма серьезно ухудшила положение на транспорте, в промышленности и финансах, шире – в народном хозяйстве вообще, что отчасти облегчило победу большевиков, которые до мая 1918 года развалили все, до чего смогли дотянуться. При этом – чем больше социалистов появлялось во Временном правительстве, тем хуже оно работало.

Оказалось, что тотальная война – не лучшее время для «демократических преобразований». Лихорадочная ломка старых учреждений и соответствующие кадровые перестановки закономерно порождали хаос во всех сферах жизни страны. На фронте и в тылу началось катастрофическое падение дисциплины, резко усилилась инфляция, буквально все показатели ухудшились. К октябрю 1917 года положение стало еще хуже, что и понятно – государство разваливалось. Если бы были победы на фронте – ситуация, возможно, была бы другой, но побед-то и не было. Так что Октябрьский переворот в Петрограде – даже и не переворот в строгом смысле слова. Власть большевики, по сути, подобрали с земли.

Так что экономика играла важную, но подчиненную роль. Все решала политика, все решали люди и их воля. Людей настолько волевых, беспринципных и безответственных, как большевики, у их оппонентов не оказалось.

Читайте также:  1С отключить активных пользователей

«Новая демографическая и экономическая реальность взрывала деревню изнутри»

Анатолий Вишневский
Доктор экономических наук, директор Института демографии НИУ Высшая школа экономики

У революции 1917 года были очень серьезные демографические причины. Не случайно еще Кейнс писал, что «колоссальные потрясения общества, которые опрокинули все, что казалось наиболее прочным , быть может, в большей степени обязаны глубокому влиянию роста населения, чем Ленину или Николаю; а разрушительные силы чрезмерной народной плодовитости, возможно, сыграли большую роль в подрыве привычного порядка, чем сила идей или ошибки самодержавия» (Keynes J. M. The Economic Consequences of the Peace. II.10).

Население России в это время действительно очень быстро росло, потому что в России разворачивался демографический переход. Смертность была еще очень высокой, но все-таки уже стала снижаться, отсюда и ускорение роста населения. Оно было преимущественно крестьянским, сильно зависящим от земельных ресурсов, от величины земельных наделов. В русской передельной общине землю перераспределяли по едокам, но количество земли от этого не увеличивалось; когда в общине становилось больше людей, переставало хватать земли. Аграрное перенаселение выталкивало избыточных людей из деревни; ему можно было противопоставить поиск либо новых земель, либо новых, несельскохозяйственных занятий.

Первый путь вел к крестьянским переселениям – сначала на юг России, а потом за Урал, в Сибирь и в Северный Казахстан, на Дальний Восток. Но это не решало всех вопросов и в то же время тормозило движение по другому пути, который давно уже стал главным в Европе. Речь идет о так называемом mobility transition (понятие, которое по-русски плохо передается, ‒ «переход в мобильности» как-то не очень хорошо звучит). При переселении на новые земли землепашец остается землепашцем, а революция в мобильности предполагает не только территориальную миграцию, но и перемещение в многомерном социальном пространстве, выход за пределы сельскохозяйственных занятий, приобретение новых профессий, социальных статусов и т.п. Возможности этого пути намного шире, по сути, они безграничны.

Европа пошла по этому пути намного раньше России. Обычно слабо осознается, что развитие европейских городов и промышленности было в значительной степени стимулировано именно появлением избыточного сельского населения, вынужденного искать для себя средств существования за пределами сельского хозяйства. Это был путь, который, в конечном счете, вел к промышленной революции и урбанизации, но также и к политическим переменам, которые везде проходили по-разному, но далеко не всегда гладко и безболезненно.

Теперь на этот путь вступила и Россия, но у нас не было европейской постепенности, перемены были более скорыми. После крестьянской реформы быстро развивались промышленные села, все шире распространялись отхожие промыслы – поначалу крестьяне пытались выйти за пределы сельского хозяйства, не порывая связи с деревней. Однако новая демографическая и экономическая реальность взрывала деревню изнутри. Отхожие промыслы, разрастающаяся торговля служили мостом, по которому в деревню проникали городские представления, пусть и в очень ограниченном и, может быть, искаженном, виде. Они приносили в деревню деньги, в то время как деревня привыкла жить в основном натуральным хозяйством. Шло разложение традиционного деревенского мира, а вместе с тем стремительно нарастала потребность в каналах экономической и социальной мобильности, которые выводили бы за пределы деревни.

Этих каналов катастрофически не хватало. Они могут получить достаточное развитие только в городском пространстве, но ко времени революции в России свыше 80% населения оставалось сельским. В деревне нарастало напряжение, которое не получало выхода, это служило источником глухого и плохо осознанного недовольства. Оно хорошо отражено в дореволюционной художественной и очерковой литературе, например, в очерках Глеба Успенского.

В нашей исторической литературе ведутся споры о том, что происходило в это время с благосостоянием деревни. Одни утверждают, что вследствие аграрного перенаселения оно падало, другие полагают, что, наоборот, увеличивалось. Но то, о чем я говорю, вообще не имеет отношения к благосостоянию. Оно имеет отношение к изменению самой социальной ткани деревни, которая была зажата своим многолюдьем. Даже если благосостояние крестьян снижалось, это еще не повод к революции. Деревня вообще привыкла к периодическим голодовкам, иногда это кончалось бунтами, но бунт — не революция.

С другой стороны, как раз повышение благосостояния, сопровождающееся к тому же расширением кругозора сельских жителей, может порождать рост потребностей, стремление изменить свое положение, что в условиях аграрного перенаселения, которое никуда не девается, означает запрос на «расшивку» каналов социальной мобильности.

Традиционный крестьянин, мало что знающий за пределами своей деревни, способен именно на бунт – «бессмысленный и беспощадный», и обычно все заканчивается возвращением к прежнему состоянию. А политическая революция становится ответом на «революцию мобильности», которая объективно требует необратимых перемен – осмысленных или кажущихся осмысленными. Появляется вера в возможность что-то изменить, множатся попытки добиться таких изменений любыми средствами, социальная обстановка становится все более взрывоопасной. Любой детонатор может спровоцировать взрыв.

В России таким детонатором послужила война, накопившееся в обществе внутреннее напряжение вылилось в революцию. Конечно, нельзя сказать, что у этого напряжения были только демографические причины, но они определяли очень многое. Это обычно недооценивается, а зря.

«Широкой демократической поддержки большевистской революции не было»

Андрей Маркевич
Кандидат исторических наук, профессор Российской экономической школы

На карте показано распределение поддержки большевиков при голосовании на выборах в Учредительное собрание в ноябре 1917 года. В большинстве мест выборы прошли через три недели после Октябрьского переворота, в некоторых местах – через больший промежуток времени. Выборы готовились долго – настолько долго, что ответственное за подготовку Временное правительство к моменту самих выборов уже было смещено. Изначально же была идея, что Учредительное собрание возьмет всю полноту власти в стране в свои руки и в соответствие с предпочтениями людей установит желаемую большинство форму правления и возьмется проводить одобренные большинством же реформы. На карте видно, насколько активно разные районы голосовали за большевиков. Их поддержка была максимальной в районе между Москвой и Санкт-Петербургом (в среднем чуть меньше половины всех голосовавших). Тем не менее, по результатам выборов в стране в целом большевики не только не получили большинства, но и набрали меньше четверти голосов. Что говорит о том, что широкой демократической поддержки большевистской революции не было.

Если посмотреть на детали голосования, то выясняется несколько моментов. Большевики получили больше голосов в тех районах, где было больше промышленных рабочих и где было больше частной, не общинной земли, которую потенциально можно было переделить. Кроме того, за большевиков были склонны голосовать солдаты, поскольку большевики были одной из главных партий, выступавших за полный мир и прекращение Первой мировой войны. Нерусские окраины голосовали меньше за большевиков. В сущности, это и есть коалиция, которая поддерживала большевиков. Тем не менее, в причинах своих предпочтений она была не слишком устойчива: кто-то голосовал по экономическим причинам, как, например, крестьяне, кто-то – по политическим, как те же солдаты.

Промышленные рабочие тоже не были однородны в своей мотивации, хотя она была преимущественно экономической. За большевиков были склонны голосовать квалифицированные рабочие в тех районах, где было больше возможностей по перераспределению хлеба, поскольку угроза голода в городах становилась все более реальной и, очевидно, рабочие хотели воспользоваться выгодой от хлебной перераспределительной политики большевиков. Тогда как неквалифицированные рабочие были ближе к крестьянам – они, в сущности, и были вчерашние крестьяне, поэтому они больше голосовали за большевиков в тех районах, где было больше частной земли и где они могли воспользоваться плодами земельного передела. Это – конфликт между земельной и хлебной перераспределительными политиками (те, кто получает выгоду от перераспределения земли, не получают ее и даже страдают от уравнительного перераспределения хлеба – и наоборот) – определил контуры будущего базового конфликта большевистской коалиции периода «военного коммунизма» и НЭПа.

Но какой бы ни была мотивации, на момент Октябрьского переворота экономические и политические причины оказались в тесной связке. Были проблемы со снабжением хлебом городов – экономическая причина, проявившаяся в результате политики Первой мировой войны. А базовой причиной недовольства крестьян было, конечно, неравенство в распределении земли, которое, существуя подспудно много десятилетий, обострилось после Февральской революции.

Комментировать
0 просмотров
Комментариев нет, будьте первым кто его оставит

Это интересно
Adblock detector